...Ночь под 28 июня. Полина валится с ног от усталости, но ремонт кухни закончен. Так как мама возвращается в Москву в шесть утра, решаем уехать до её приезда.

Зачитываю список вещей в дорогу, Полина рыщет по квартире и кидает в кучу. Куча получается неубедительной, но так и задумано -- машина м минимум вещей. Палатка, две пенки, одеяла и немного одежды -- пожалуй, всё. Добавляем фотоаппарат и аккумуляторы с зарядником. Всё! Старт.

Выползаем на улицу. Пять утра, чуть моросит. Против ожиданий, на улице оживлённо -- минуты за три мимо подъезда прошло человек пять.

Проносимся по пустой пока Москве к Каширскому шоссе и начинаем искать трассу М4. Список городов по пути к Ростову-на-Дону, составленный мной дома, практически бесполезен, ищем по указателям. Промахиваемся на коварной развилке под Видным, едем в аэропорт Домодедово. Уже заметно хочется спать, но инерция хорошего старта гонит вперёд.

Телефон неожиданно сообщает, что пришла sms-ка (время шестой час утра). Коллега робко осведомляется, могу ли я вылезти в аську. Со сложной смесью злорадства, легкой вины и радости отвечаю, что уже в пути и ничем помочь не смогу.

Находим М4. Солнца пока не видно, в воздухе та дымка, что заставляет плохих поэтов слагать стихи, а хороших молчать. Где-то у обочины останавливаемся и буквально рушимся в краткий сон -- предыдущие сумасшедшие дни ощутимо отяжеляют тело и мысли.

Сон смыл накипь многодневной усталости, мчимся по широкой и на редкость уютной трассе. Если так пойдёт дальше, к вечеру будем в Ростове-на-Дону.

В Москве то и дело моросил дождь, а тут небо превратилось в синий лубок с нарисованными в нужных местах облаками. Начинает припекать, и снова смертельно хочется спать. Сворачиваем на овсяное поле за лесополосой. Полина расстилает покрывало и валится спать, я остаюсь в машине.

...Солнце успело подняться довольно высоко. Открываю глаза -- Полина что-то ищет в поле. Ей бы сарафан, но я не успеваю об этом сказать, как мы едем дальше. Импульс случайного, в общем, плана смотаться на море гонит нас вперёд не хуже "девятки".

Южное направление летом на М4 -- самое урожайное время для гаишников. Нам, впрочем, повезло -- гаишник впаял нам превышение скорости на 4 км/ч, и выписал квитанцию всего на сто рублей. Давно не видел, похоже, земляков из Свердловска.

Толстые джинсы и рубашка начинают раздражать всё сильнее. Останавливаемся, я переодеваюсь в хламыду -- гладкую скользкую тунику до середины бёдер. Солнце нежно ластится, гладя колени.

Съеденный где-то под Видным сникерс давно растворился в тесных просторах желудка, пора бы подкрепиться основательнее. Тормозим у какого-то кафе. Полина идёт на разведку, возвращается расстроенная -- шашлык стоит двести рублей за триста грамм. Успокаиваю ее и советую взять одну порцию, как раз хватит на двоих. Заказываем, ждём в машине. Вокруг кафе горы песка, какая-то громоздкая техника. Наконец официантка приносит шашлык с картошкой прямо к машине. Когда я говорю ей "спасибо", улыбается, словно услышала редкостный комплимент. Едим первый (и последний в этом путешествии) шашлык и трогаемся дальше с явным намерением добраться к ночи до Ростова.

У небес от пристального вглядывания в нас начинает слезиться в глазах. Пробуем увеличить скорость и проскочить дождящее место. Небеса расстроились и стали всхлипывать, не желая расставаться с нами. Дорога, впрочем, и без того стала уже, заполнилась множеством машин, так что мы оказались в той самой пробке, от которых так устали в Москве. Правда, в Москве пробки короче на пару сот километров. Увидев это, небеса окончательно расстроились и поливали нас потом слезами практически до самого Ростова. Иногда казалось, что мы и есть та самая "подводная лодка в степях Украины", разве что степи были российские.

...Вконец доставшая нас пробка осталась позади. Ночуем на какой-то заправке, назавтра доезжаем без приключений почти до Ростова. Ищем поворот на Таганрог. Снова пытаемся уехать в аэропорт, теперь уже ростовский, но всё же остаёмся на грешной земле.

Знакомство с Таганрогом ограничилось осмотром банкомата.

Едем на Мариуполь, к границе. Загадочные указатели "Таможенный маршрут", "Зона таможенного контроля" -- дороги пусты, на десятки километров вокруг ни одного таможенника. Морально готовят, что ли? Задумчиво едем пустыми дорогами под заходящим солнцем. Дороги или идеально прямы, или следуют лекалу -- столь совершенны формы. Я не успеваю заметить, но Полина говорит, что проехали мимо поля подсолнухов, повернутых к нам "задами".

Наконец упираемся в очередь на границе. Очередь небольшая, машин десять. Ощущение, что никто ничем не занят, но очередь двигается неспешно. В агентстве оформления автостраховки на Украину говорят, что стоять нам тут часа полтора. Этих агентств тут два, по разные стороны дороги. Дружественная конкуренция: из одного агентства высовывается голова и громко осведомляется, кто сейчас занят в другом. Если никого нет -- страждущего страховки автовладельца направляют туда. Бизнес всё равно идёт бойко, по полторы тысячи минимум с каждой легковушки -- хороший навар.

Текст страховки написан на украинском. Из интереса пробегаю его глазами. Украинского не знаю совсем, но общее впечатление такое, что украинский язык четче следует правилу "пишется как слышится" -- если не учитывать так и оставшееся мне неясным правило, когда пишется "и", а когда "i".

Часа через два подъезжаем непосредственно к таможне. Там наконец выясняем, чем же заняты пограничники. Они выдают бланки документов, которые надо заполнить. Сидим заполняем документ на ввоз/вывоз машины -- той самой, что ввозит нас. Вместо номера транспортного средства пишем номер кузова, куда-то ещё вписываем номер двигателя в смутной уверенности, что и так сойдёт. Слева от нас на стоянке стоят штук десять огромных фур, и я невольно думаю о том, каково было бы досмотреть их все, если бы досмотр производился всерьёз. Укрепляюсь в мысли, что весь спектакль пересечения границы есть никому не нужная формальность -- зато все при деле и никто не обижен, кроме самих пересекающих.

Наконец доходит до украинских иммиграционных карт. Для начала мы автоматом пометили графу "выезд", но потом поставили крестик и на "въезд" тоже, так что сошло. Затем мы озадачились графой "Прозвище" -- я было даже стал мысленно перебирать, под какими никами известен. Потом сообразил и стал читать не украинские название граф, а их эквиваленты на английском. Зачем на русско-украинской границе во въездных документах отсутствует переводы на русский, для меня так и осталось тайной.

Досмотр личных вещей свёлся к демонстрации коляски в багажнике. В остальных сумках мы могли смело везти наркотики, оружие и органы -- это решительно никого не интересовало. Другие легковые машины иногда явно досматривали чуть тщательнее, но опять же не напрягаясь.

Запомнились бесконечные смски от билайна и сопредельных операторв, предлагавших пятидесятипроцентную скидку на все входящие в роуминге. Подумав, решил включить эту услугу -- абонентка в десять рублей в день показалась вполне приемлемой ценой. Удивило, что телефон Полины продолжал работать в роуминге, хотя у неё на счету было всего-то баксов пять. Пока мы перемещались по таможне, наши телефоны переключились минимум между тремя украинскими операторами -- WellCOM, UMC, Kyivstar -- на протяжении метров пятидесяти. Всякий раз заботливо на оба телефона приходили предложения о скидке в роуминге.

После трёхчасового мурыженья на границе выезжаем на трассу в Мариуполь и -- здравствуй, Украина! -- в пятидесяти метрах от таможни попадаем на жирного мента. Выезд на встречную, впереди пара километров абсолютно пустой дороги, неочевидная разметка -- короче, хлебное место. Полина удаляется с ментом в его машину, я краем глаза слежу за их разговором. Мент делает в воздухе какие-то знаки, словно обьясняет технику выполнения "мертвой петли". Минут через пятнадцать хмурая Полина возвращается к машине, сообщает, что попали в конце концов на три тысячи. Отдаём деньги и в некотором тягостном молчании едем дальше.

Из рассказа Полины больше всего умилила, несомненно, сердобольность и человечность блюстителя порядка. Его фраза: "Что ж я, зверь какой, пятнадцать тысяч брать? Я лучше права отберу" заслуживает особого места в учебниках по человеколюбию.

В Мариуполе мы впервые столкнулись с тем, что трасса проходит непосредственно через город. Блуждали бы мы там долго в ночи и печали, но почти первый же встреченный автомобилист оказался ангелом и рёк "Следуйте за мной". Путь истинный оказался, как и следовало ожидать, извилист и неочевиден. Однако и у чистилища есть пределы -- в ночи едем в Бердянск.

Останавливаемся по естественному делу где-то посередине между Мариуполем и Бердянском. Гляжу на небо -- и сердобольный стервятник забывается как нечто мелкое и незначительное. Звёзды. Их много. Засветки ни от каких городов нет вовсе, ночь безоблачна. Не знаю, бывают ли в раю ночи, но если нет, им следовало бы быть именно такими -- ты летишь среди звёзд на планете, давшей тебе жизнь, ты равновелик им, огромен и крохотен одновременно. Вот понимание: человек огромен и крохотен одновременно, равновесие между бесконечно большим и бесконечно малым -- оно и делает из человека человека, самопознающую себя-в-другом-себе жизнь.

Хочется есть и спать, иначе мы не доедем до Бердянска. Вселенная послушна -- из ничего на темной дороге возникает дом, поблизости росчерком кисти прорисован фонарный столб с горящим фонарём, наверное, единственный на десяток километров вокруг. Идеальное место для ночёвки в машине. Спасибо тебе, Мать.

Наутро нас будит солнце, ласково гладя по щекам прямо сквозь запотевшие стёкла машины. Спешим скорее по привычке и от незнания будущего.

Накатываемся на Бердянск одинокой волной на пологий берег и расплескиваемся в его переулках. Неторопливый город. Если к нему приглядеться, захочется остаться. Впрочем, сейчас все наши мысли заняты как раз тем, чтобы уехать -- ищем обменник рублей на гривны и котелок для горелки. Гривны добываем легко, котелки же в Бердянске, похоже, не водятся -- купили в конце концов неплохую кастрюльку литра на три.

Пытаемся дозвониться тем, кто обещал показать дорогу к пляжу. Не получается -- телефон хмуро человеческим голосом говорит, что номер набран неверно. Просим местного позвонить по тому же телефону -- у него всё нормально. Потом какой-то юноша надоумил к телефону приписать спереди +3 -- международный код Украины. Сработало! Спрашиваем дорогу к Бердянской косе, нас посылают в разные стороны, но примерно в одном направлении. Зацепив какие-то задворки Бердянска, попадаем наконец в курортную зону.

Вообще задворки города способны рассказать о городе больше, чем его центр. То, как люди ходят по окраинам, характеризует город лучше чего бы то ни было. В Бердянске люди ходят мало и неспеша. Это город людей с открытыми сердцами, но не с проходными дворами в них. Добро пожаловать, если у тебя есть ключи. Ключи у нас, к счастью, подошли, хоть и не без скрипа.

Подъезжаем в конце концов к косе. На въезде, к нашему удивлению, взимается плата. Остап Бендер, собиравший в Пятигорске деньги за показ Провала, перед властями Бердянска -- сущий мальчик. Здесь до обьяснения цели платы не опускаются вовсе. Деньги, впрочем, какие-то совершенно незаметные, так что даже и не жалко.

Медленно дефилируем по косе. Слева проплывают многочисленные базы отдыха, пансионаты и прочие заведения, созданные для облегчения процесса отдыха. Временами за ними, метрах в тридцати за пляжем, видно море. Народу на пляжах море, но только на пляжах. В воде никого нет. Ощущение, что огромная масса народа собралась посмотреть на море и потолкаться на центральной улице, но ни в коем случае не купаться.

Ищем ориентир -- трансформаторы. Судя по словам пославших нас сюда, спутать с чем-то их невозможно и располагаются они перед постом ГАИ. Продолжаем упорно продвигаться вперёд. Наконец выезжаем на конец линии турбаз, но ни трансформаторов, ни милиции в округе не видать. Дедуля сообщает нам, что дальше проезда и прохода нет никакого, а отделение милиции где-то на середине косы. В недоумении перезваниваем местным Данко, и выясняется, что трансформаторы, которых мы так домогались, находятся в аккурат перед последователями Остапа Бендера, и малую мзду за въезд мы заплатили напрасно.

Обратно едем ещё медленнее -- народ и машины на косе, похоже, размножаются делением. Наконец выезжаем за пост, ищем взглядом трансформаторы. Гм. Неприметно, но в наличии. Немедленно слева обнаруживается грунтовка, уводящая вроде как к лиманам. Едем, выезжаем на лиман. Больше всего он похож на лужу-переросток. Далее нам предлагается проехать на второй лиман по перешейку. Выглядит это так, словно надо ехать по воде, аки посуху. Попробовали -- "разве мы не люди". Расплата за святость пришла немедленно -- застряли в песке на берегу второго лимана. Сидим, размышляем над смыслом жизни. Слева в паре метров сверкает лиман. Чуть дальше с лимана довольно резво выезжают легковушки, похоже, ехали мы правильно.

Велосипедистов справа на косогоре мы заметили не сразу. Симпатичные серые шорты и рубашки с коротким рукавом -- не сразу и догадаешься, что это сотрудники природоохранной инспекции. Какое-то время наблюдают, как мы размышляем в песках над бренностью бытия. Потом подъезжают и чуть насмешливо интересуются, не застряли ли мы. Завязывается разговор на тему того, что тут не только застревать, но и ездить вообще-то не рекомендуется. Разговор прерывается стеснительными паузами. Полина всячески хвалит это место, говорит, что вот, мол, мы специально из Москвы ехали именно сюда. Велосипедисты в ответ неразборчиво откликаются в том смысле, что не положено, но намеков на решение вопроса явно смущенно избегают. Я что-то бурчу Полине про более быстрое развитие разговора, но тоже стараюсь не форсировать -- раз не прогнали сразу, то не прогонят вовсе. Наконец велосипедисты решают, что они якобы уже уехали, и дают совет спрятать машину в камышах. Про денежное решение никто не вспоминает -- явно на колясках тут никого ещё не было.

Откапываем колеса, едем вдоль берега лимана. Звоним ещё раз, выясняем, что нудисткий пляж как раз за камышами и есть. С некоторым трудом въезжаем в камыши так, чтобы машину не было видно с лимана, и я наконец скидываю хламыду. За два с половиной дня в машине тело устало даже от такой минимальной одежды. Растворяюсь в воздухе, ощущая его всеми порами кожи.

...

Полина уходит в город за продуктами, я остаюсь в коляске у машины.

Поразмыслив, пробую вырулить на песчаную тропинку на пляж, затем слезаю с коляски и на коленях толкаю ее на пляж -- получается вполне удобное передвижение. Слева от меня мужчина лет сорока одевается и явно собирается уходить. Задаю несколько вопросов, ответы даются охотно, но несколько хмуро. К счастью, многого мне не требуется, поэтому быстро завершаю разговор и окончательно выбираюсь на пляж. Разворачиваю коляску задними колесами к солнцу, опрокидываю её на песок и усаживаюсь на спинке коляске, как на пляжном шезлонге. Заходящее солнце светит нежарко, момент предзакатного спокойствия.

Краем глаза замечаю, как слева нерешительно приближается мужчина лет пятидесяти весьма плотного телосложения. Улыбкой приглашаю к разговору, тот слегка оживляется. Рассказ его интересен, но несколько краток. Бывший шахтёр, Виктор дважды попадал под завалы, часто работал в ледяной воде и лет десять назад заработал жестокое расстройство практически всех суставов -- по смутному описанию больше всего похоже на артрит. Привезли его на этот самый лиман, по его словам, "на одном костыле и палочке". Попробовали мазать лечебной грязью со дна лимана. Из машины я уже видел по пути на пляж "черного человека", да и в детстве в Евпатории мазали, поэтому слушал внимательно.

Довольно быстро суставам полегчало, костыль и палочку Виктор выбросил. Пока он всё это рассказывал, то и дело вставал в "позу культуриста": смотри, мол, каким стал. Выглядело немного смешно, но по сути рассказ о целебности грязи произвёл впечатление. Даже жалко, что так и не случилось "загрязнить" стопы.

Рассказ стал повторяться, целые предложения Виктор, сам не замечая, воспроизводил, словно игла проигрывателя соскакивала на другую дорожку. Я вдруг подумал, что человек -- это кассета в какой-то фонотеке. Человек рождается и начинается запись той музыки, которую он поёт. Небольшая зарисовка или многоинструментальная оратория -- магнитная лента не знает, что на ней записано, не знает, какие звуки извлекаются из неё. Живёт человек и жизнью своей пишет музыку. В любом случае -- музыку, грохот ли ржавых труб или тонкую ниточку флейты. Для Мастера и то и другое равно ценно. Жизнь прожита, кассета записана.

Виктор уже ушёл, я сидел и размышлял, как пишется музыка жизни, и тут случилась третья встреча. Я краем уха зацепил жизнь-оркестровку. Саша, последний в этот день знакомец, оказался авиамехаником-"афганцем". Говорили мы с ним всего два раза и, к моей радости, оба разговора отличались друг от друга, как Инь и Янь. Сейчас он рассказывал про Афганистан. Он рассказывал про горы, враждебные всему живому, а я всматривался в человека и видел спокойствие моря. Он рассказывал про то, как по глупости ушёл из кораблестроительного, но кривая всё-таки вытянула его в авиамеханики, а я слышал, как во мне отзывается давно не тронутая струна. Благополучие жизни ничего не стоит в сравнении с благополучием души, звенела струна, натянутая между небом и морем. Саша говорил про то, как изматывали снаряжения авиаполка по сорокапятиминутной готовности, а я смотрел и видел счастливого в своей измотанности человека. Как-то раз, рассказывал Саша, на аэродром с летчиком пробралась девушка и не могла отпустить его. Тому уже пора было прыгать в кабину -- руки в лямки парашюта в спинке сиденья, кабель в шлем, "борт N ... готов" -- а борт не готов, он пока человек, и слезы текут, и нет сил оторваться.

Первая ночёвка и первый день на пляже. Мы просто спали, а потом просто купались и загорали. Полина сначала была в раздельном купальнике. К вечеру первого дня подплываю к берегу и вижу в воде какое-то смущенное существо. Приглядываюсь -- оказывается, Полина решила избавиться от верха и очень этим смущена. И не подозревает, насколько режет линии тела любой, даже самый минимальный купальник и насколько плавны любые, даже самые неожиданные переходы поверхности просто живой кожи. Социальные привычки сильны, я помню это и принимаю новый вид Полины без комментариев, чтобы не вгонять человека совсем в краску.

Во мне постепенно укрепляется чувство, что нарукавники мне не сильно нужны. Для проверки прошу Полину надеть мне только левый нарукавник. Ощущения слегка загадочны. Очень похожи на те, что возникли, когда я впервые попробовал жить голышом. Посмеиваюсь про себя над собственным "тотальным нудизмом" -- надо же, и в воде стремлюсь избавиться от всего лишнего! -- но тело явно не нуждается и в одном нарукавнике. Пробую войти в воду вообще без всего. Осторожно плюхаюсь на спину и отрываю ноги от дна. Как ни странно, голова над водой и захлебнуться мне явно не грозит. Двигаю руками и ногами -- тело ведет себя так, словно на мне оба нарукавника. Через какое-то время пробую упасть в воду на спину. Погружаюсь немного глубже обычного, но вода явно выталкивает на поверхность и возникает уверенность, что на спине мне утонуть не грозит -- по крайней мере там, где можно достать до дна. В общем, на спокойной и мелкой воде я теперь однозначно купаюсь совсем без всего.

После второй ночёвки обнаружилось, что мы-таки немного обгорели, прикрываем плечи парэо и подручными средствами. Полине явно надоели подолгу сохнущие плавки, избавляется и от них. Немедленно намазываю её всю кремом, так как с её привычкой к полной одежде сгореть пара пустяков.

Первый раз пробуем вскипятить воду, чтобы сделать чай. По неопытности делаем это на приличном сквозняке, но чай в итоге сделан и выпит. Впоследствии мы на одном имевшемся у нас баллоне Campingaz вскипятили в общей сложности литров десять воды, но баллон, похоже, не полегчал. Так и привезли его домой, готовый к дальнейшим трудам.

Потихоньку начинаю проникаться тем настроем успокоения, что так ценю в поездках к морю. Я, наивный, ещё не знаю, что "лучшее, конечно, впереди", что покой есть и в буре, и в стремлении.

То ли в этот, то ли в следующий день Полина сообщает, что ей как-то скучновато "просто печься". Пытаюсь в ответ рассказать про переключение на покой моря, но чувствую, что то ли я не умею рассказать, то ли рассказываю совершенно не о том. В конце концов, "работать отдыхающим", то есть ходить на пляж как на работу, и загорать и купаться по часам я сам терпеть не могу. Но то, чем мы сейчас заняты, как раз очень похоже именно на целенаправленное загорание и купание. Пытаемся понять, чего же нам надо для счастья. От разговора остаётся смутное чувство, что долго мы на этом пляже не задержимся.

...На следующий день я прячусь под тентом у палатки, так как обгорел весьма заметно. Полина по той же причине облачилась в длинные брюки и рубашку, Сегодня мы едим супчик из пакетов. Едим долго и основательно, так что устали и отложили в сторону.

Неожиданно появляются давешние велосипедисты. Оказывается, машина очень хорошо видна со всех мыслимых точек зрения. Полина срочно убегает маскировать машину камышами и всем, чем можно. Занимается этим с перерывами до следующего вечера. Штрафа с нас по-прежнему не взяли, но настроение стало заметно нервознее. Несоответствие настроя места официальному запрету давит на психику.

Ближе к вечеру на пляже появляется Саша. Мои невнятные опасения, что он снова начнёт рассказывать про Афган, беспочвенны -- сегодня он говорит про море. Говорит так же много и с душой, как раньше про горы -- человек явно полифоничен в своём восприятии жизни.

...Небольшое отступление. Кажется, во второй вечер я сидел в прибрежной воде и наблюдал за движением песка. Внезапно осознаю, что сижу буквально в толпе каких-то мелких рыбёшек, каждая примерно с треть шпроты. Все они рыщут вполне себе активно, но что им делать на глубине в пять-десять сантиметров?! Полина моментально опознаёт в них бычков, но что им делать тут, она, таёжница, понимает не больше, чем я, городской житель.

Возвращаю рассказ к Саше. Оказывается, ещё во времена его детства -- конец шестидесятых, начало семидесятых -- Азовское море просто кишело деликатесной рыбой. Сейчас она уже практически исчезла. Ладно бы от хищнической добычи -- всё оказалось куда хуже. Сначала Волго-Донской канал отобрал у Азовского моря изрядную часть пресной воды. Затем в Мелитополе построили заводы, которые гонят отходы в море, а потом танкеры стали регулярно сливать прямо в то же море остатки нефти. На закуску -- те корабли, что мы регулярно видим на горизонте -- допотопные тральщики, которые просто сдирают тралами верхний слой придонного грунта, подрывая основу пищевой пирамиды экосистемы моря.

Те бычки, в которых я сидел -- их даже есть не стоит... Я многого, конечно, не запомнил и многое понял неверно, но общее ощущение осталось, как от финальных титров фильма "Через тернии к звёздам": "Все кадры гибнущей планеты Десса сняты на планете Земля".

Как мы ни береглись солнца, к вечеру нас продирает характерный озноб сильно обгоревших людей. Назавтра я на солнце иначе как в хламыде и не появлялся, разве что купаться бегал голышом, но как можно быстрее.

Всё чаще приходит мысль, что надо бы снимать с мая по сентябрь жильё у моря, тогда можно было бы успешно совмещать желание моря и необходимость цивилизации в виде хорошего интернета...

После обеда снова появляются велосипедисты, на этот раз новые. Стеснительности в них практически нет, так что за палатку и машину приходится всё же отдать сто гривен, но машину велено убрать. Хорошо хоть сказали, что неподалёку есть недорогая автостоянка.

Вечером внезапно понимаем, что "официальные отношения" с бердянским пляжем у нас не сложились. Даже если уберём машину, то за палатку с нас запросто могут продолжить драть, как в хорошей гостинице. Посмотрели друг на друга, хором сказали "нафиг" и решаем уехать.

Звоним знакомому, излагаем ситуацию и просим совета, куда б податься. Тот советует "Лаванду" на другом берегу Азовского моря. Идея нам нравится, да и палатка почти собрана. Окончательно кидаём всё в машину, выезжаем из камышей и пытаемся уехать.

Подъезжаем к полузакопанной в песок бетонной плите. Даём газ, машина натужно переваливает передними колесами и с очень неприятным стуком бьётся днищем о плиту. Снова газуем -- сидим прочно. Думаем. Время уже послезакатное, народу вокруг никого. Почти никого -- где-то метрах в ста сзади уходит в город мужичок. Оборачивается -- и, чудо -- спешит к нам. Оценивает ситуацию, обьясняет, как выехать с плиты. С явным сомнением смотрит на Полину: "Вы сами хотите попробовать или пустите меня за руль?". Пускаем за руль, сами выметаемся на песок. Подкладываем под передние колёса обе пенки. Машина пару раз забавно раскачивается и с ревом перетаскивает задние колеса через плиту. Нда. Одна из пенок порвана в клочья. Отчётливо понимаем, что без мужичка могли бы просидеть на плите до утра. Остальной путь сквозь лиманы проходит удачно, если не считать проблем с передачей на форсированных режимах. Всерьёз думаю про замену коробки передач (Полина поднимает меня на смех), но потом машина вела себя просто идеально. Уфф. Едем в Джанкой.

Почти ночью доезжаем до Мелитополя. Трасса, как обычно на Украине, проходит прямо сквозь город с максимумом поворотов и минимумом указателей. Нас снова выводит на путь истинный какая-то добрая душа -- выезжаем на трассу до Джанкоя.

Говорю Полине, что если мы не доберёмся до Джанкоя этой ночью, то до мыса Казантип назавтра не успеем и в машине будем ночевать дважды. Летим в ночи. Въезд в Крым очень заметен -- количество указателей и реклам на русском языке возрастает раза в два. Остального в темноте, увы, не видно -- Сиваш в его соляном великолепии мы увидим лишь на обратном пути.

Ночуем на огромной стоянке дальнобойщиков недалеко от Джанкоя. Утром перекусываем чебуреками -- пожалуй, самыми вкусными за поездку.

Банкомат в Джанкое предлагает на выбор три языка -- украинский, английский и русский. Выбор валют куда аскетичнее -- только гривны. С некоторым удивлением получаем гривны -- моя Visa Classic, очевидно, способна получить любую местную валюту, для которой есть межбанковский курс обмена.

Едем в Феодосию по пыльным дорогам. Несмотря на хороший асфальт, от них остаётся странное ощущение деревенских просёлков -- по обочинам пасутся стада загорелых коров. Задумчиво изучаю карту. Сообщаю Полине, что справа в Феодосии имеет место быть Чёрное море. Полина мигом превращается в маленькую девочку, прыгающую от счастья при виде "настоящего зеленого моря".

Снижаем скорость. На феодосийских пляжах масса весёлых людей и толпы ребятишек -- контраст с молчаливым и почти безлюдным нудистким пляжем в Бердянске явно не в пользу последнего. Впрочем, меня перспектива натягивать плавки не прельщает совершенно, и мы ищем пляж в стороне от многолюдных официозов.

Нашли. Продираемся на коляске к берегу. Медленно преодолеваем заросли безумно красивых и столь же безумно колючих кустиков светло-салатового цвета. Шиплю от уколов, но всё уже пофиг -- мы почти у берега!

Старания наши вознаграждены сторицей -- такого красивого ракушечного пляжа мы не видели больше нигде. Мелкие ракушки решительно всех мыслимых цветов сливаются в пеструю массу уютного желтоватого цвета. Вблизи ракушки переливаются на солнце, так что берег кажется усыпанным драгоценными камнями. То, что он при этом ещё и мягок, как песок, мы оценили значительно позже -- ракушечные пляжи мыса Казантип и Арабатской стрелки оказались куда жёстче.

Вода в Феодосии оказалась холодной -- мы даже не смогли нормально искупаться. Пришлось ограничиться полосой прибоя, но и там у меня первое время сводило икроножные мышцы.

Возвращаемся к машине сквозь уже ставшие родными колючки. Ракушки прилипли к коже так, что не отодрать. Отскребаем как можем, и то самые стойкие экземплярчики продержались потом до Москвы.

Доезжаем примерно до Щёлкино, оттуда нас ведут прямо до Лаванды. Про нудистов с форума натуристов тут никто ничего не знает, но у нас пока хватает забот, так что решили не заморачиваться, а обустраиваться. Машину поставили прямо на траве на территории базы, палатку разрешено ставить в любом месте пляжа.

Сама база производит немного странное впечатление, но тут виноваты скорее мои собственные тараканы в голове. Я, похоже, подсознательно ожидал место, удобное для жизни, а не для отдыха. Для спокойного отдыха Лаванда очень близка к представлению о рае. Одна беда -- в раю совершенно нечего делать!

Пляж сначала показался очень приятным -- похож на песок и достаточно широкий, есть где ставить палатку. Слезаю на колени и понимаю, что передвигаться по нему я не смогу практически никак -- что колени, что попа на ракушки реагируют чрезвычайно болезненно. Теперь понимаю, каково было Русалочке, но повторить её подвиг решительно не в состоянии. Самое загадочное, что стопами ракушки ощущаются как нечто умеренной остроты.

Море, в отличие от пляжа, почти идеальное -- мягкий песок и пологий спуск. Быстро выясняется, что слишком пологий. Метрах в двадцати от берега море всё ещё по колено, так что заход на нормальную глубину превращается в небольшой поход. Подобный "лягушатник" неудобен даже мне, не говоря уже о Полине. Впрочем, всё это ерунда, купаемся с огромным удовольствием, я даже учусь держаться на воде на животе. Именно держаться, плавая лицом вниз, словно давно уже утонул. Сначала попытка лечь в воде идеально ровно вызывает неприятное ощущение, что голова находится ниже попы и всплыть будет трудно. Постепенно это проходит, но на животе всё ещё держусь очень неуверенно.

Поставили палатку. Ветерок. Тепло, но на быстро темнеющем на востоке небе бродят неясные тучи. Полина возвращается с территории Лаванды м сообщает, что там есть душ. В душе всего один кран, то есть горячей воды нет как класса. Нам на это наплевать, решаем сходить помыться. На месте выясняется, что освещения в душе тоже нет, а коляска в дверь не проходит. Приходится аккуратно просачиваться в предбанник душа и пользоваться фонариком -- южная романтика в действии. Нам давно всё ништяк, приветствуем чей-то велосипед в предбаннике радостными воплями и идём наощупь в душевую кабинку. Вода оказалась вполне нормальной и даже пресной. Помылись, даже с мылом, чуть-чуть обсохли и просочились обратно на улицу, громыхнув по пути парой холодильников и деревянной скамейкой.

Залезли в палатку, как оказалось, очень вовремя. Просыпаюсь оттого, что палатка эротично прогнулась внутрь и страстно прижимается ко мне, пытаясь умыкнуть в какие-то дальние края. Я лежу не шевелясь, понимая, что за стенкой настоящий ураган и палатка не улетает лишь благодаря моим восьмидесяти килограммам. Полина где-то в другом углу талантливо исполняет роль Атланта, держась за палатку и также не давая ей улететь. Примерно через полчаса ветер стихает, мы с некоторой опаской ложимся спать.

Наутро Полина сообщает, что какое-то дерево на территории Лаванды в эту ночь было переломлено пополам. Прикапываем палатку со всех сторон. Она чуть уменьшилась внутри, но стоит теперь значительно прочнее. Настоящий ураган мы, может, и не выдержим, но свежий ветер нас не побеспокоит точно.

Где-то до часу дня сидим в палатке, читаем книги, каждый на своём языке -- я "Дверь в лето", Полина "Петр I". Потом решаем прогуляться по окрестностям в поисках кафе. На пляже нам сказали, что недорогих кафе в округе нет, а дорогое ровно одно. Мысль о походе в дорогое кафе нам показалась банальной, и мы доблестно отправились в самый солнцепёк приблизительно в сторону города. Насчитав примерно два забытых недостроенных отеля и примерно столько же пустующих, минут через двадцать набредаем на кафе "У дороги". Цены там в два раза ниже, чем в дорогом кафе на пляже, разрешают сидеть со своими напитками. Купили местный квас и вино, сидим и наслаждаемся жизнью. Квас оказался едва ли не вкуснее вина, так что пьём по очереди то то, то другое. Порции в кафе, по сравнению с московскими, оказались раза в два меньше, да и вкус вполне средним. Уха по-азовски мне, впрочем, понравилась, её было просто маловато.

После кафе мы обнаружили, что в коляске отлетела довольно важная деталь и надо как-то срочно её чинить. Советую Полине обратиться за помощью к случившемуся рядом мотоциклисту. Полина ворчит что-то на тему "ничего он не сделает", но подходит к пареньку. Тот немедленно уводит её в неизвестном направлении. Минут через пятнадцать они возвращаются и мы идем к местному Левше, способному починить якобы всё.

Левша по имени Валера обитает почти на берегу. Мастерская, похоже, битком набита чем бог пошлёт, на верстаке на улице наблюдаются тиски и циркулярка, рассчитанные самое меньшее на слона. Коляска немедленно подвергается осмотру двумя механиками сильно пожившего вида. На лавочке сидит аксакал, живо напомнивший "Белое солнце пустыни": "Давно сидим..." Он произносит: "Ракушечный пляж -- это очень плохо".

В воздухе пахнет морем и уверенностью, что всё будет хорошо. Откуда-то приносят котенка по имени Афоня. С верстака тот по малолетству спрыгивать явно ещё не умеет, но к осмотру коляски присоединяется с большим энтузиазмом. Совместно принимается решение ограничиться минимальной перестановкой деталей.

На следующий день понимаем, что Лаванда идеальна для отдыха, но "рыба ищет где глубже, а человек где хуже". Едем на Арабатскую стрелку -- исключительно из любопытства.

Дороги становятся всё хуже, перед самой стрелкой дорога так круто ныряет вниз и почти сразу рвётся наверх, что берёт сомнение, проедем ли. "Девятка" флегматично выдерживает и это испытание. Долго трясемся по абсолютно прямой щебёнке. Скорость выше двадцати поднять не удаётся -- трясёт так, словно засунули в отбойный молоток. Справа то и дело поблёскивает море. Иногда встречаются небольшие стада разнокалиберных машин, от легковушек до автобусов -- явно лагеря у моря. Когда стада стали встречаться реже, Полина идёт на разведку к морю. Результат неутешителен -- пляж ракушечный. Встреченный абориген говорит, что по всей стрелке пляжи такие, только на городском пляже есть песок. Медленно и печально едем назад, почти сразу у основания стрелки находим вход на городской. Народу там много, но пляж длинный. Думаем минут пятнадцать, решаем попробовать спуститься на пляж и пешком дойти до более отдалённого его конца.

Против ожидания коляска катится резво, да и я неплохо отталкиваюсь от плотной смеси ракушек с песком. Находим относительно пустое место, Полина уходит за палаткой. Жарко, прямо в хламыде залезаю в воду. Вода теплая-тёплая, видно, что метрах в двадцати от берега полукруглая отмель почти до поверхности. Проходящая мимо женщина с дочкой поливает мне спину из детского ведёрка. Жизнь прекрасна.

Возвращается Полина с палаткой и вещами. Море совершенно спокойно, поэтому решаем поставить палатку метрах в двух от воды. Неожиданно выясняется, что небольшой ветер, дующий вдоль берега, обладает очень заметной силой. Я удерживаю палатку, пока Полина вкапывает первый колышек, и чувствую, как моего веса иногда еле хватает. Колышки приходится вкапывать глубоко, и по всему периметру палатки прикапывать также и полог, иначе унесёт.

Наконец палатка поставлена. Смотрю на солнце и решаю сбросить хламыду. Народ на мою наготу не реагирует вовсе. Пробуем купаться. Вода теплая, глубина как в хорошем бассейне -- до отмели опускается примерно метра на полтора, после недалеко есть глубина и для плавания. На море полный штиль, Плаваю без нарукавников. Полина оттаскивает меня за отмель, затем спешит к берегу -- ей показалось что-то у палатки. Я остаюсь в воде один. Чувства противоречивые, но я доволен -- отчётливо осознал, как опасен слепой страх. По дну подгребаю к отмели и жду там Полину, пытаясь грокнуть себя в воде.

Начинается закат. Да, именно так, словно отдельное зрелище -- закат после дня, одноактная пьеса. Позади нас, где-то в районе нашей машины, валит густой дым, Полина вынуждена бежать туда. Внезапно останавливается. Немудрено -- на небе вспыхнула по краю небольшого облака огненная надпись на неведомом языке вязью, напомнившей мне арабское письмо. Не отсюда ли пошла легенда о письменах на стене "мене, текел, фарес" -- "подсчитано, измерено, взвешено"? Вязь пылает на небе долго, минут двадцать, потом медленно гаснет. Гладь воды практически спокойна, облака отражаются в море. Внезапно полнеба покрывает огромная треугольная тень, словно неведомый странник распахнул плащ, закрыв заходящее солнце.

В воздухе довольно зябко. Подъезжаю к воде, грею ноги. Полины всё нет. Тень постепенно расползлась на всё небо -- ночь спустилась на землю. Где-то справа замигал фонарик, потом стал явно фокусироваться на мне -- Полина, оказывается, тушила траву около машины и закончила только сейчас.

Уже поздно, наскоро едим и ложимся спать. На море внезапно появились небольшие волны, они накатываются на берег с совершенно жутким грохотом, словно вокруг палатки рушатся океанские валы. Пока что палатка стоит в относительной безопасности, так что пытаемся уснуть.

Где-то в полвторого ночи просыпаюсь -- море уже пытается лизать палатку, а Полина перенесла вещи метра на три от берега и готовится перетащить палатку. Нам повезло, что ночью не было ветра и палатку удалось откопать и вкопать заново без особых эксцессов. Засыпая второй раз за эту ночь, я чувствовал, как земля подо мной гудит под накатами моря.

Наутро небо с морем были хмуры, как кореша после пьянки. Небо не просыхало ещё добрую часть дня, море слегка сумбурно похмелялось, а мы читали книжки и купались. Такая хмурая, теплая и дождливая погода хороша не только для комаров, но и для людей, так что мы с небом и морем нашли общий язык.

К вечеру слегка разъяснилось. Солнце решило садиться не в тучи, как накануне, а прямо в море. Видимо, поэтому волнение волн заметно усилилось и палатке снова начало грозить подтопление. Перед самым закатом мы подвинули палатку метра на полтора от моря, так что сейчас она стояла на самом верху микроскопической гряды, проходящей через весь пляж. Море достаточно недвусмысленно намекает, что этого мало. Мне отчаянно не хочется уходить к травяному откосу метрах в тридцати от моря, и с моей подачи мы с Полиной сооружаем из песка небольшую загородку от волн. Море с интересом облизывает её, но за неё пока не проникает. Всё-таки решаем уйти на тропу вдоль откоса. Ветер там теряет силу, дробится в собственных отражениях, так что палатка непрерывно трепещет, но стоит куда устойчивее, чем на берегу.

Ночью явно пару раз идёт небольшой ливень -- дно палатки в районе моей головы заметно мокрое, словно трава в росе, но воды нет.

Наутро практически весь пляж перед нами захвачен морем или носит следы его ночных забав. Полина говорит, что наша песчаная загородка держалась до середины ночи. Небо явно франтит -- тяжелые и громоздкие ночные тучи сменяются на разнообразные и многочисленные накидки из всякого рода облаков.

Море нашло себе совершенно фантастическое украшение. В дополнение к белым барашкам над самой поверхностью воды летят и летят ожерельями бесконечные стаи черных лебедей. Летят сотнями, то по линейке, то идеальным клином, то буквой "мю". Иногда они летят так низко, словно не над водой, а плывут в море с немыслимой скоростью. Зрелище завораживает -- откуда тут столько лебедей и куда стремятся они, все в одном направлении, на запад?

Оказывается, ночью Полина перегнала машину прямо к палатке -- тропа вдоль откоса вполне автомобильная. Полина неспешно загружает всё в машину, а я в одной хламыде на ветру впитываю танцующее передо мной море.

Всё, вещи собраны, пора уезжать. Машина медленно всползает по косой тропе с пляжа на основную дорогу. Почти в конце подъёма, там, где тропа резко сворачивает на дорогу, мимо проплывает небольшой обелиск. "Никто не забыт, и ничто не забыто". Братская могила над самым морем.

Снова едем в Джанкой, на этот раз днём. Снова, на этот раз слева, промелькнули феодосийские пляжи, но мы уже отчётливо легли на обратный курс и даже не тормозим. Под Джанкоем справа вижу странное: совершенно, просто-таки идеальная гладь воды без малейших волн и ряби, как застывшее стекло. Вокруг ослепительные белые берега-паспарту, на них больно смотреть даже в моих очках-хамелеонах. Медленно понимаю, что это наверняка Сиваш. Хочется остановиться и посмотреть на диво, но трасса, как назло, скоростная и без всяких обочин, так что приходится проехать мимо.

Обратно решаем ехать по трассе Симферополь-Москва. Снова убеждаемся, что на Украине, похоже, на крупных трассах не принято делать объезды городов -- в Мелитополе и Запорожье немного блуждаем по городу, но всё же быстро "ловим дорогу".

...К Харькову мы подъезжаем уже сильно на закате. Ищем обменник, в конце концов Полина уговаривает кассиршу в гипермаркете "Класс" принять наши гривны. Вероятно, свою роль сыграло то, что у кассирши кончились гривны, а мы, в отличие от большинства, стремились не купить их, а продать.

Долго блуждаем то ли по самому Харькову, то ли по его пригородам совершенно деревенского вида. То там, то сям посреди одноэтажных сараев возникают гигантские супермаркеты или помпезно освещенные трассы с ужасающим асфальтом.

Наконец находим дорогу на Белгород. В отличие от Азовского моря, тут никаких указателей на близость границы не было вовсе, так что на таможню мы наталкиваемся почти случайно. Против всяких ожиданий, при обратном пересечении границы мы не заполняли ни одной бумаги и вообще потратили меньше часа -- считай, мгновенно проскочили. Вообще таможня произвела впечатление сильно нагруженной -- вместе с нами в Россию рвалось около полусотни машин с белгородскими номерами. Может, поэтому пограничники и работали столь споро?

То. что мы уже в России, чувствуется сразу -- дорога четырёхполосная (!), с отличным асфальтом и как-то заметно больше указателей. Ещё одна примета России -- на заправке, где мы ночевали, ночью бродила слегка нетрезвая молодежь. Вела себя она, впрочем, исключительно вежливо, так что общее впечатление осталось приятное, "мы дома!".

От Белгорода почти до Тулы мы, считай, просто гнали машину. Никакие гаишники к нам не приглядывались, никакие пробки или дожди не омрачали дорогу -- автомобильный рай, одним словом. Должен отметить небольшую странность. Если на пути из Москвы в Ростов дорога спускалась явно чаще и больше, чем поднималась, то от Мелитополя до Москвы общий подъём оказался совершенно незаметен.

Где-то под Курском мы устроили себе получасовой привал на траве -- очень устали сидеть в машине. Почти всё это время какая-то крохотная улитка вдумчиво исследовала большой палец Полины. Временами она так при этом вытягивалась из своей раковины, что, казалось, ещё чуть-чуть и она вовсе выскочит из неё, как из тесных туфель.

В Тульской области дорога местами превращалась в подлинный вибратор. Может, эротоманам и понравилась бы своеобразная реакция организма на непрерывную тряску по гнусной "гребенке" плит под асфальтом. Когда в Московской области мы попали на нормальный асфальт, вздох облегчения у нас с Полиной был практически синхронным.

Перед самой Москвой с лёгким сожалением переодеваюсь в "приличный" костюм. Бедный Гекльберри Финн, как понятна мне его неприязнь к "приличным костюмам"!

Отмечаем въезд в Москву пятнадцатиминутной пробкой. Вид мегаполиса, где траве и деревьям отведена роль элемента дизайна, где текут асфальтовые реки шириной с Оку, а жизнь упрятана в бетон, пренеприятно бьёт по мозгам. Вздыхаю: путешествие закончено. Добро пожаловать в реальный мир.